Интервью альманаху "Следующий шаг"
СШ: Это одно из первых интервью в первый номер нашего журнала. И поскольку журнал о том, каков мир на самом деле, то Авессалом, а каким вы видите мир?
Авессалом: Я вижу мир разнообразным. Я всю жизнь занимаюсь индивидуальностью человека и считаю: сколько людей, столько и миров. Просто одни осознают, что их виденье мира уникально и заслуживает оформления, а некоторые не осознают, но это все равно так. Если бы вы могли на секундочку перенестись в сознание другого человека, то это было бы путешествие гораздо более яркое, чем любое путешествие в каких-то фантастических романах.
СШ: А как влияет на человека осознание этого факта? То есть, каким делается человек, который начинает это понимать?
Авессалом: Ему делаются интересны другие люди, каждый новый контакт начинает его обогащать. И чем больше человек отличается от вас, тем больший интерес он для вас представляет.
Я думаю, что гораздо большая индивидуализация людей – одна из ключевых особенностей наступившей эпохи Водолея. Человек в средние века в очень большой степени характеризовался городом, из которого он вышел, и своей профессией. Эти два обстоятельства очень четко определяли его судьбу. И об индивидуальных гороскопах никто не помышлял, они делались «большим» людям. А сейчас каждый человек имеет свой взгляд, свое мнение. И мы заинтересованы в этом индивидуальном мнении. Например, если мы хотим, чтобы сотрудник хорошо работал на фирму, то нам нужно, чтобы у него был свой взгляд на фирму, а не идентичный взгляду начальника. Если это творческая фирма. Если она действительно хочет что-то новое сделать.
Проблема развития своей индивидуальности, своего взгляда на мир существовала всегда, но считалась уделом избранных. А сейчас в какой-то мере это дело каждого человека. И один из признаков этого – отсутствие унификации идеологии. Вот мы перешли в XXI век и видим, что нет такой сильной идеологии, которая действительно увлекала бы за собой широкие массы. Есть только претензии на нее, которые всегда были и будут. А вот интерес к ярким личностям, к людям, которые как-то реализовали свое уникальное «я», нарастает. Когда нет общих идеалов, мы ищем интересное для себя в мире уже не в виде оттиска с великого оригинала, а поближе, в том числе и внутри себя.
Массовой индивидуализации и самовыражению людей способствует и развитие информационных технологий, особенно интернета, позволяющего, например, достаточно дешево выставить свое мнение, свой взгляд на мир на всеобщее усмотрение. Раньше такой возможности не было. Человек мог вести дневник и надеяться, что когда-нибудь после смерти его опубликуют, хотя шансов на это было очень мало. А сейчас – пожалуйста. Другой вопрос, сколько народа придет на ваш сайт, но это уже не так важно. Десяток человек всегда можно пригласить. Конечно, люди должны иметь друг с другом что-то общее, должен быть какой-то усредненный формат. Поэтому речь не идет о победе тенденции индивидуализации над господствовавшей тенденцией социализации, речь идет об их балансе. А достигнут он может быть за счет усиления тенденции индивидуализации.
СШ: В связи с этим возникает вопрос о каких-то новых форматах, институциях человеческого взаимодействия, организации деятельности людей. Для управления яркими индивидуальностями вряд ли подойдет иерархия или корпорация с лидером или группой лидеров во главе. Между равными ведь возникают какие-то горизонтальные связи?
Авессалом: Когда я стал интересоваться этим вопросом, у меня возник образ сетевой структуры, где каждая ячейка живет, реализуя свою программу. Если эта программа представляет существенный интерес для других ячеек, то они начинают обмениваться с ней опытом, и она получает энергию, в первую очередь внимание. И начинает более интенсивно развиваться. Когда она делается уже слишком уникальной и тем самым менее интересной для всех остальных, она продолжает развиваться уже отдельно и несколько теряет общественное внимание. Такая система, где нет четкого соподчинения, естественна как раз на высших уровнях, например, на уровне федерации. Что касается семьи, то я не верю в демократию в семье. Дети малые должны знать свое место и слушаться родителей. То же самое относится и к небольшим фирмам, в которых у начальника или создателя есть идея, и он под нее подбирает себе сотрудников и руководит ими. То есть он прислушивается к сотрудникам, но определяет все сам.
А вот для взаимодействия с большими системами индивидуального человеческого сознания уже не хватает, и чтобы ими эффективно управлять, нужны другие формы. Но мне, кажется, что они еще не найдены и что сейчас идет период интенсивного поиска. Мы убедились в том, что и чистая демократия, и чистый тоталитаризм малоэффективны, что нужна какая-то промежуточная форма, основанная на балансе между ними. Причем, на балансе достаточно хитроумном. Как в человеческом организме: мозг управляет телом, но тело шлет все время мозгу сигналы, которые тот принимает к сведению. Вот так я вижу отношения между властью и подчиненными структурами. Вопрос в том, чтобы отладить эти взаимодействия. Эта тема и будет разрабатываться в ближайшие сто лет.
СШ: Может быть, мы ее обсудим в одном из следующих разговоров. Как вы себя в Томске чувствуете?
Авессалом: Я чувствую себя очень хорошо. Я здесь в первый раз, и первое впечатление, что у Томска – глубокие и мощные корни. Кроме того, мне рассказали, что тут недалеко самое большое в мире болото. А мне всегда казалось, что болото – это основной символ абсолютного творческого начала. Так что неудивительно, что здесь столько университетов.
СШ: У одной из героинь нашего справочника «Новый век Томска. Кто есть Кто» есть мечта создать музей этого самого большого в мире болота – Васюганского. Причем, музей действующий – прямо на болоте.
Авессалом: Я думаю, это будет замечательный музей. Я люблю путешествия по северу, где болота составляют важнейшую часть маршрута.
СШ: Вы бываете во многих городах и имеете роскошь первого взгляда. Как Томск выглядит в сравнительном плане?
Авессалом: Я еще не осмотрел город, но первое ощущение – большой устойчивости и добродушия.
СШ: А что такое Сибирь? Сибирь вообще есть – как иное, чем русская Европа?
Авессалом: Сибирь очень сильно отличается от Европы. Мне говорили друзья, что в Сибири я разговариваю интонационно совсем по-другому. Когда я год прожил в Новосибирске, то почувствовал, что у меня почва под ногами появилась. Я всегда приезжаю в Сибирь не только общаться с людьми и чему-то учиться, но, прежде всего, за силой, за первичной энергией, которую трудно назвать каким-то словом, но на которой базируется все остальное. Почему ее здесь много, а в Европе меньше? Дело в том, что сибирская природа в гораздо большей степени девственна, чем в европейской части. А, кроме того, есть еще какие-то таинственные географические обстоятельства, которые мне не известны, но которые я чувствую. Меня, к сожалению, учили в такой школе, что терминов для ответа на заданный вопрос мне не предложили, все остается только на уровне ощущения.
СШ: Меня прошлым летом занесло в Болгарию на курорт. Совершенно пластмассовое место. Даже море там какое-то не совсем море. Отдохнуть мне толком не удалось, и только на обратном пути, где-то над Омском, я себя собой почувствовал. И отчетливо понял, что если я буду жить в Сибири, то проживу дольше.
Авессалом: Охотно верю. Темой долголетия, здорового образа жизни я с детства интересуюсь и когда сюда приезжаю, чувствую, что здесь есть энергия, которая предполагает долгое существование в том теле, которое нам дано. Так что Бог в помощь. Лет через семьдесят-восемьдесят продолжим этот разговор.
СШ: Вы здорово моложе своих лет выглядите. Это само так вышло или? На что вы можете намекнуть в связи с этим?
Авессалом: Я не только теоретик здорового образа жизни, но и практик. В проруби, например, купаюсь и других приучаю. Много сил и времени посвящаю разработке гимнастических упражнений, систем правильного питания, методов массажа. Но самое главное – я стараюсь не стареть душой. Тело стареет вслед за душой. Вот вам намек.
СШ: Авессалом, а что еще, кроме здорового образа жизни, сегодня можно было бы назвать ключевым фактором дееспособности?
Авессалом: Для нас, россиян, ключевой фактор дееспособности – это просто вера в себя и в страну. Я со многими людьми общаюсь по всей стране и вижу, что есть люди, которые считают, что после Горбачева Россия пошла ко дну. Так они видят реальность. И у них никакой дееспособности нет. А есть люди, которые считают, что прекрасно можно жить, работать и на что-то надеяться, и если не всю Россию, то какой-то ее кусочек можно, так сказать, поднимать вверх вместе с собой. И у них очень много энергии. Я стараюсь как раз с такими людьми взаимодействовать. И, собственно говоря, они чаще выходят на контакт.
А если говорить о дееспособности на более приземленном уровне, то здесь ключевым фактором оказывается способность к быстрой адаптации в постоянно меняющейся – и нестандартно меняющейся – реальности. Неожиданность изменений – мощнейший стресс, бьющий по физическому состоянию, по здоровью россиян. Я много лет занимаюсь проблемами психики и соматики, их взаимоотношений и хорошо знаю: копни любую депрессию, и обнаружится, что на 90 процентов это – какие-то скрытые физические недомогания, а на 10 процентов – все остальное. То есть человек думает, что у него плохое настроение, потому что у него неприятности в семье или на работе какое-то напряжение. Но если он позанимается гимнастикой, если он отдохнет недельку на природе, то может оказаться, что все на самом деле не так тоскливо и пасмурно, как ему казалось. И у многих россиян дееспособность понижена элементарной физической усталостью, которую они часто не замечают.
СШ: Вы говорите, что главное – это вера в страну, в Россию, в Сибирь, в то место, где ты живешь. А если страна, ее дух, ее архетип ослабли, из какого источника черпать эту веру?
Авессалом: В свое время я сформулировал это так: обычно человек теряет веру в Россию, когда он теряет веру в себя. Вообще-то я совершенно не ощущаю, чтобы национальный архетип и национальная вера ослабли. Просто вера в Россию избирательна. Она касается не всех, но если бы сейчас кто-нибудь всерьез объявил России войну (не дай, конечно, Бог), то все бы мы почувствовали эту национальную веру. Подъем народный был бы нисколько не слабее, чем, например, в сорок первом году. Я в этом уверен.
Но я нахожусь, конечно, в каком-то смысле, в выделенном положении. Я писатель книг, которые расходятся по всей стране. Поэтому я свою страну чувствую непосредственно через читателей.
А если человек живет себе в каком-нибудь маленьком городе и видит произвол властей, видит грязь на улицах, то вполне может быть, что национальная идея до него как бы не достучалась. Ему надо что-то сделать. Приподняться или выйти на другой уровень сознания мира, каким-то образом начать работать на благо своей страны, тогда она ему ответит. Не то чтобы ему орден дадут, но внутренний подъем он ощутит.
СШ: Самому приподниматься – очень не просто. Чем-то со стороны помочь можно?
Авессалом: Самое простое – людям надо дать работу. Когда человек участвует в трудовом процессе, он обычно чувствует определенный подъем. Но вот вопрос: какую работу предлагать, какая работа нужна стране, региону? Должна ли Россия быть промышленной страной или сельскохозяйственной? Думаю, что в большинстве регионов России можно и нужно гораздо активнее заниматься сельским хозяйством, его организацией. Считаю, что в будущем крупные регионы будут практически полностью сами себя обеспечивать – и продовольствием, и промышленными товарами. Модная сегодня идея всемирной торговли мне представляется совершенно не подготовленной и разрушительной в экономическом плане. У меня глубокое убеждение, что натуральное хозяйство приоритетнее использования привозных товаров. Йоги говорят, что человеку лучше питаться той пищей, которая произрастает там, где он живет. В этом есть глубокий смысл.
В начале двадцатого века Земля объединилась. Появилось радио, появился телеграф, появились быстрые средства передвижения. Сразу стало казаться, что Земля – это маленький такой шарик. Вот у нас на столе лежат лимоны из Турции, груши из Китая, и это вроде бы нормально. Никто это не воспринимает как чудо, а вообще-то стоило бы. И вот из этого понимания, что Земля маленькая, выросли столь популярные и в XX веке и сегодня идеи специализации, централизации, интеграции и глобализации. Но у каждой идеи есть своя оборотная сторона. Кажется, например, что экономически очень выгодно выстроить громадную доменную печь и лить дешевый металл или возвести громадную атомную станцию и вырабатывать дешевую электроэнергию. Но потом обнаруживается, что централизованное производство имеет централизованные аварии, из-за которых возникают громадные издержки. Или, например, если есть централизованная валюта, то у нее будет централизованный кризис. Раньше любая валюта переживала в какой-то момент свой кризис и выходила из употребления. А сейчас у нас есть единая мировая валюта – доллар. И что будет, когда будет кризис доллара? Никто точно не знает, но ясно, что эти эксперименты могут стоить очень дорого. Поэтому когда вы занимаетесь централизацией, вы всегда должны иметь в виду, что, централизуя экономику и финансы, вы централизуете и риски. Поэтому, думаю, что в будущем в информационном плане мы останемся с интернетом. А в плане экономическом произойдет автономизация. Должно сложиться какое-то разумное распределение по сельскохозяйственному производству, по промышленному производству, а вот система монокультуры (помните монокультуру риса в Узбекистане, сколько несчастий она ему принесла?) должна быть разрушена. Акцент должен быть сделан, в основном, на идею самообеспечения.
СШ: Насколько драматичным будет переход от централизации и интеграции к автономизации регионов?
Авессалом: Я еще не видел таких перемен в России, которые пресса не преподносила бы как драматические. А насколько реально драматично человек переживает жизнь? Кто как. Некоторые люди, прожившие очень тяжелую жизнь, говорят, что все всегда было в порядке. Если воспользоваться ленинскими словами, то я не чувствую никакой революционной ситуации в России. Мне кажется, что у нас скорее будут революционные шаги, направляемые верховной властью, ведь в России перемены так и происходят. И поэтому они будут не такие драматичные, как во время революции.
Ну и самое главное: я ведь не говорю о полной победе идеи самообеспечения над идеями специализации, кооперации, интеграции. Речь идет о достижении их разумного баланса. Вообще, если говорить о менталитете эпохи Водолея, то в ближайшие сто лет гораздо больше будут думать о балансе, чем о крайностях.
СШ: Вы сказали, что, не пользуясь услугами прессы, чувствуете страну своим способом. А что вы видите и чувствуете? Какая это страна?
Авессалом: Я вижу эту страну, как обладающую огромным потенциалом, большим количеством талантливых людей и талантливых идей, принадлежащих этим людям, и при этом как страну очень не организованную. И очень надеюсь, что организатор к нам не придет, «большой» организатор. С моей точки зрения, на верхнем – государственном – этаже традиционной жестко иерархической организации быть не должно. А вот внизу организация возникает в той мере, в которой она необходима. Когда речь идет о такой большой системе, как страна, у меня всегда в голове возникает образ человеческого тела, в котором решены все проблемы, с таким трудом решаемые на государственном уровне. Если внимательно всмотреться в устройство организмов человека и государства, то мы обнаружим, что «физиология» государственной жизни – всего лишь очень грубая копия человеческой физиологии. И если мы лучше поймем последнюю, поймем условия здоровья человеческого организма, то поймем, как сделать здоровым организм страны. Древние представления о здоровье человека – это всегда представления о балансе. Балансе инь и ян; балансе творения, осуществления и растворения. Пока баланс не найден – человека кидает то в жар, то в холод. Когда же баланс найден, человек обретает долгую жизнь. Нужно, чтобы это понимание дошло до управляющих структур на всех уровнях.
Вообще, я не думаю, что будут принципиально новые идеи по сравнению с тем, что высказывали древние мудрецы. Все принципиальные идеи уже найдены. А вот реализация этих идей на технологическом уровне – задача вечная и сегодня чрезвычайно актуальная и интересная.
СШ: Какой вы видите Россию через тридцать-пятьдесят лет?
Авессалом: Но это разные вещи – тридцать и пятьдесят лет. Я высказал в свое время афоризм: «Россия настолько велика, что объять ее можно только мыслью, дорогами не получается«. Но я все-таки надеюсь, что сбудется пророчество Пушкина, который сказал, что когда-нибудь, лет через пятьсот, у нас будут дороги. И я думаю, что в России уже через тридцать лет появится дорожная инфраструктура. И последствия этого будут велики, ведь бездорожье – это некий символ. И решая проблему бездорожья, мы решаем проблему национального самосознания. Появятся дороги, и у подавляющего большинства населения это самое национальное самосознание будет настолько ясным, что не будет необходимости о нем говорить.
СШ: Стоим ли мы сейчас перед каким-либо решающим выбором? Таким, что в случае одних ответов мы оказываемся в одном будущем, а в случае других – в существенно ином?
Авессалом: Если говорить о политическом выборе, то это вопрос не ко мне, поскольку я этой информацией не располагаю, а если говорить о культурном выборе, то я его не вижу. Я вижу, что идет очень сильный кризис культуры уходящей эпохи Рыб, для нее никаких шансов на продолжение просто нет. Например, мои дети категорически не читают всех тех книг, которые с интересом читало мое поколение. И совершенно ясно, что сейчас вырастают другие люди, которым нужна другая культура. И те, кто творят эту культуру, у них у каждого личный выбор есть. А магистраль уже проложена, и можно только ее придерживаться или утыкаться в обочину.
СШ: Поскольку журнал называется «Следующий шаг», традиционный вопрос: ваш следующий шаг?
Авессалом: Мой следующий шаг – в каком временном диапазоне? В следующей жизни? В следующие десять лет, на следующий год или завтра?
СШ: А каковы ваши привычные перспективы?
Авессалом: Мои привычные перспективы – это год. И я хочу за этот год начать вести обучение в своей заочной школе «Человек среди людей» по четырем специальностям: психология личности, астрология, коммуникатика и физическая культура. Первые шаги к этому сделаны. В сентябре позапрошлого года я открыл очно-заочную школу. За прошедший год накоплен определенный опыт, и сейчас уже можно начинать более сложную учебную программу. Раньше я в основном как теоретик выступал, от случая к случаю семинары вел. А сейчас намерен гораздо больше лично общаться с людьми, с моими читателями. Переводить их из заочных учащихся в очные ученики.
Журнал «Следующий шаг», N 1, декабрь 2004 г.
